RSS Feed

Актерствование

16.07.2013 by petr8512

Актерство – это игра, в которой ты все время не ты, а кто – то другой.
Марчелло Мастроянни

       Актерствование как качество личности – склонность проявлять лжеартистизм, наигранную красивость, рисовку и позерство.

         Если у коварства, лживости, лицемерия и лести отобрать умение актерствовать, жалобным причитаниям и заунывным стенаниям не будет конца. Шествие плакальщиц – рабынь почтительно уступит дорогу их великому горю. Еще бы, вместо наигранной правдивости, услужливости и приветливости по дороге уныло побредут бесстыдно оголенная злонамеренность и жгучее желание обмануть, подставить, провести и «кинуть». Вмиг осиротеют надменность, ханжество, спесивость и высокомерие. О техническом дефолте заявят угодливость, капризность, корыстолюбие, а первый враг человека – эгоизм – «даст петуха», сорвав голос от негодования.

         Актерствование – это вуаль, надежно прикрывающая порочные качества личности. Играть и актерствовать в контексте межличностных отношений – не одно и то же. Играть – значит, искренне проявлять актерское мастерство. Например, искусно, то есть артистично исполнять свои социальные роли – учителя, торгового работника, мамы, дочери, сестры. Актерствовать – означает, намеренно вводить людей в заблуждение относительно своих желаний и намерений. За плечами актерствования всегда прячется зло, а итог его проявления – вред и страдания людей.

           Мошенники, манипуляторы, жулики, словом, все нечистые на руку люди, применяют в своем неблаговидном занятии актерствование как мощный инструмент одурачивания и околпачивания доверчивых сограждан. Заходит в вагон метро этакий «актер» и жалобным голосом тянет: «Граждане! Помогите бездомному, несчастному». Собрав какое-то количество денег, он думает, что в нем спрятан актерский дар. На самом деле люди все понимают и дают из чувства неловкости и стыда. Когда человек жертвует от чистого сердца, значит, обстановка и действующие лица убедили его в бедственности своего положения. А если после подаяний он чувствует, что его вынудили, поставили в ситуацию несвободы выбора, а на душе неудовольствие собой, стало быть, грош цена такому актерствованию.       

          Когда поведение человека вызывает в подсознании окружающих вопрос «Зачем  он это делает? Какие цели преследует?, значит, он актерствует. Но не всегда актерствование можно выудить из тины человеческих отношений.  Андре Моруа утверждал: «Лучшие сцены возникают преднамеренно и с большим искусством». В качестве примера приведем одну историю времен наполеоновских походов. Лионэ, один из маршалов армии Наполеона, обладал некой «странностью». Будучи неэмоциональным, спокойным  и выдержанным, он иногда терял самообладание перед подчиненными, срывал с головы треуголку, швырял ее на землю и топтал в ярости. Эти вспышки гневливости случались всегда в моменты, когда нужно было добиться от подчиненных решимости следовать его жестким приказам. И только денщик подметил такую закономерность — всякий раз накануне маршал говорил ему: «Жак, принеси мою старую треуголку». Маршал был из простолюдинов и не мог топтать дорогой головной убор.

        О тонком психологическом влиянии актерствования на настроения «публики» при споре рассказывает Лев Толстой в «Крейцеровой сонате». В купе вагона в присутствии нескольких пассажиров спорят дама и старик. Старик развивает домостроевскую мысль о том, что для укрепления семьи жена должна беспрекословно подчиняться мужу: «— В женщине первое дело страх должен быть. – Какой же страх? — сказала дама. – А такой: да убоится своего му-у-ужа! Вот какой страх. – Ну уж это, батюшка, время прошло, — даже с некоторой злобой сказала дама. – Нет, сударыня, этому времени пройти нельзя. Как была она, Ева, женщина, из ребра мужнина сотворена, так и останется до скончания века, — сказал старик, так строго и победительно тряхнув головой, что приказчик тотчас решил, что победа на стороне купца, и громко засмеялся. – Да это вы, мужчины, так рассуждаете, — говорила дама, не сдаваясь и оглядываясь на нас, — сами себе дали свободу, а женщину хотите в терему держать. Сами небось себе все позволяете. – Позволенья никто не дает, а только что от мужчины в доме ничего не прибудет, а женщина — женоутлый сосуд, — продолжал внушать купец. Внушительность интонации купца, очевидно, побеждала слушателей, и дама даже чувствовала себя подавленной, но все еще не сдавалась». Суждения старика бездоказательны. Но его манера держаться, убедительная интонация, уверенный тон сыграли свою роль. Чего стоит хотя бы одобрительный смех приказчика! Вести спор против актерствования в такой психологической атмосфере даме было трудно.

         О разрушительной силе актерствования всегда будет напоминать красный платок Джулии Ламберт – героини романа С. Моэма «Театр»: «Ты – величайшая актриса Англии, любимая, но, клянусь богом, ты – ведьма. Джулия широко открыла глаза, на её лице было самое простодушное удивление. – Что ты хочешь этим сказать, Майкл? – Не изображай из себя невинность. Ты прекрасно знаешь. Старого воробья на мякине не проведешь. Его глаза весело поблескивали, и Джулии было очень трудно удержаться от смеха. – Я невинна, как новорождённый младенец. – Брось. Если кто-нибудь когда-нибудь подставлял другому ножку, так это ты сегодня – Эвис. Я не мог на тебя сердиться, ты так красиво это сделала. Тут уж Джулия была не в состоянии скрыть лёгкую улыбку. Похвала всегда приятна артисту. Единственная большая мизансцена Эвис была во втором акте. Кроме неё, в ней участвовала Джулия, и Майкл поставил сцену так, что всё внимание зрителей должно было сосредоточиться на девушке. Это соответствовало и намерению драматурга. Джулия, как всегда, следовала на репетициях всем указаниям Майкла. Чтобы оттенить цвет глаз и подчеркнуть белокурые волосы Эвис, они одели её в бледно-голубое платье. Для контраста Джулия выбрала себе жёлтое платье подходящего оттенка. В нём она и выступала на генеральной репетиции. Но одновременно с желтым Джулия заказала себе другое, из сверкающей серебряной парчи, и, к удивлению Майкла и ужасу Эвис, в нём она и появилась на премьере во втором акте. Его блеск и то, как оно отражало свет, отвлекало внимание зрителей. Голубое платье Эвис выглядело рядом с ним линялой тряпкой. Когда они подошли к главной мизансцене, Джулия вынула откуда-то – как фокусник вынимает из шляпы кролика – большой платок из пунцового шифона и стала им играть. Она помахивала им, она расправляла его у себя на коленях, словно хотела получше рассмотреть, сворачивала его жгутом, вытирала им лоб, изящно сморкалась в него. Зрители, как заворожённые, не могли оторвать глаз от красного лоскута. Джулия уходила в глубину сцены, так что, отвечая на её реплики, Эвис приходилось обращаться к залу спиной, а когда они сидели вместе на диване, взяла девушку за руку, словно бы повинуясь внутреннему порыву, совершенно естественным, как казалось зрителям, движением и, откинувшись назад, вынудила Эвис повернуться в профиль к публике. Джулия ещё на репетициях заметила, что в профиль Эвис немного похожа на овцу. Автор вложил в уста Эвис строки, которые были так забавны, что на первой репетиции все актёры покатились со смеху. Но сейчас Джулия не дала залу осознать, как они смешны, и тут же кинула ей ответную реплику; зрители, желая услышать её, подавили свой смех. Сцена, задуманная как чисто комическая, приобрела сардонический оттенок, и персонаж, которого играла Эвис, стал выглядеть одиозным. Эвис, не слыша ожидаемого смеха, от неопытности испугалась и потеряла над собой контроль, голос её зазвучал жестко, жесты стали неловкими. Джулия отобрала у Эвис мизансцену и сыграла её с поразительной виртуозностью. Но её последний удар был случаен. Эвис должна была произнести длинную речь, и Джулия нервно скомкала свой платочек; этот жест почти автоматически повлек за собой соответствующее выражение: она поглядела на Эвис встревоженными глазами, и две тяжелые слёзы покатились по её щекам. Вы чувствовали, что она сгорает со стыда за ветреную девицу, вы видели её боль из-за того, что все её скромные идеалы, её жажда честной, добродетельной жизни осмеиваются столь жестоко. Весь эпизод продолжался не больше минуты, но за эту минуту Джулия сумела при помощи слёз и муки, написанной на лице, показать все горести жалкой женской доли. С Эвис было покончено навсегда».