RSS Feed

Балагурство

27.06.2013 by petr8512

Умение смеяться над собой – дар свыше, нам ниспосланный судьбой.

Являют умственную прыть,
пускай мужчины-балагуры,
а даме ум полезней скрыть —
он отвлекает от фигуры.

   Игорь Губерман

          Балагурство как качество личности – склонность в общении с людьми говорить весело, пересыпая речь шутками, вести непринужденный разговор.

           Зачастую суть слова находится в его этимологии. Слово «балагур» состоит из сложения слов балы  (от балъ “шуточка” – балить “шутить”, балы “шуточки, лясы, россказни”) и исчезнувшего гур “говорящий, рассказывающий”. Композиция двух слов дает новое звучание – “рассказывающий шутки, лясы”. Слово «лясы» живет в выражении точить лясы, то есть “заниматься шутливой болтовней”. Лясничать-балясничать – синонимы в значении “балагурить, шутить”. Балясы в прямом значении “точеные или резные столбики-украшения на перилах и окнах”; в переносном – “шутки, прибаутки”.

           Балагура в синонимическом ряду незаслуженно ставят рядом с говоруном, краснобаем и болтуном, не учитывая значительные смысловые расхождения  и отличия балагурства от болтовни или краснобайства. Говорун –  любитель поговорить, тот, кто любит и умеет складно поговорить; краснобай  – это красноречивый, но обычно пустой говорун; болтун  -любитель болтать, рассуждать о чем угодно ради самой болтовни; балагур – это веселый говорун, шутник.

          Академик Д.С.Лихачев писал: «Балагурство — одна из национальных русских форм смеха, в которой значительная доля принадлежит „лингвистической“ его стороне». Именно лингвистическая сторона  раскрывает суть балагурства как качества личности. Балагурство проявляется, прежде всего, как смех над самим собой.

         «Смех прогоняет зиму с человеческого лица», – говорил Виктор Гюго. Далеко не всякий человек может смирить гордыню и чувство собственной значимости, а уж позволить открыто смеяться над собой,  чтобы инициатива смеха исходила от себя самого – нет уж, увольте. Люди слишком серьезно относятся к себе любимому и пресекают любые попытки посягательства на свою важность и значительность. Эгоизм на корню пресекает всякие фривольные мысли о возможности самоиронии.

           Балагурство – это редчайший дар видеть в ситуациях своей жизни комизм и, пренебрегая эгоизмом, открыто подсмеиваться над своими недостатками и промахами. Для балагура неприятность – лишняя возможность пошутить над превратностями судьбы. Попробуй при таком качестве личности заиметь врагов. Не получится. С балагуром все хотят общаться. Он не заморочен собственной значимостью, от него не прет эгоизмом и корыстью. Поэтому люди тянутся к нему, ведь рядом с ним легко, весело и уютно. Люди, умеющие смеяться над собой, проявляют житейскую мудрость. Балагурство живет, словно видит себя и окружающих хохлатыми пингвинами, которые мило и смешно передвигаются по жизни.

          Балагурство не страдает максимализмом, тщеславием и высокомерием, словом, всеми формами гордыни, мешающими человеку признавать свои ошибки, а, тем более, выставлять их на общее осмеяние. Для этого нужна хорошая самооценка, смелость и отменное чувство юмора. Человек с заниженной самооценкой, допустив промах, еще больше убеждается в своей неполноценности и ущербности. Тут не до смеха. Признать свою оплошность тяжело и больно, лучше включить свой оправдательный механизм и с пеной у рта доказывать всем свою важность.

         Люди обожают смеяться над другими. Чтобы самоутвердиться, они выбирают в своем окружении объект для насмешки и упражняются над ним в насмешках и издевках.  Самопародия им не по карману, а выставить себя в бессмысленном и комичном виде – силенок не хватает. Силенки идут от доброты, а если ее нет, то, как не тужься, ничего не выйдет.

          Для многих людей любим образ деда Щукаря – балагура и весельчака из романа Михаила Шолохова «Поднятая целина». Его искусство балагурства восхищает уже не одно поколение читателей:«Десятый год мне шел, и тут я был натурально пойматый на крючок… — На какой крючок? — удивился Давыдов, слушавший Щукарев рассказ не без внимания. — На обыкновенный, каким рыбу ловят. Был у нас в Гремячем в энту пору глухой и ветхий дед по прозвищу Купырь. Зимой он куропаток ловил венгерками и крыл шатериком, а летом так и пропадал на речке, удочками рыбалил. У нас речка тогда была глубже, и даже лапшиновская мельничушка об один постав на ней тогда стояла. Под плотиной сазаники водились и щуки огромные; вот дед, бывалоча, и сидит возля талового кустика с удочками. Разложит их штук семь, — на какую за червя ловит, на какую за тесто, а то и за живца щуку поджидает. Вот мы, ребятишки, и приладились у него крючки откусывать. Дед-то глухой, как камень, ему хучь в ухо мочись, все одно не услышит. Соберемся мы на речке, растелешимся вблизу деда за кустиком, и один из нас потихонечку в воду слезет, чтобы волны не пустить, поднырнет под дедовы удочки, крайнюю леску схватит — жик ее зубами, перекусит и обратно под кустом вынырнет. А дед выдернет удилищу, ажник задрожит весь, шамчит: «Опять откусила, треклятая? Ах ты, мати божия!» — это он про щуку думает и, натурально, злобствует, что крючка лишился. У него-то крючки лавошные, а нам, бывало, покупать не за что их, вот мы вокруг деда и промышляем. В один такой момент добыл я крючок и поинтересовался другой откусить. Вижу, дед занялся насадкой, я и нырнул. Только что потихонечку нашшупал леску и рот к ней приложил, а дед ка-ак смыканет удилищу вверх! Леска-то осмыгнулась у меня в руке, крючок и промзил верхнюю губу. Тут я кричать, а вода в рот льется. Дед же тянет удилищу, норовит меня вываживать. Я, конечно, от великой боли ногами болтаю, волокусь на крючке и уж чую, как дед под меня черпачок в воде подсовывает… Ну, тут я, натурально, вынырнул и реванул дурным голосом. Дед обмер, хочет крестное знамение сотворить и не могет, у самого морда стала от страха чернее чугуна. Да и как ему было не перепугаться? Тянул щуку, а вытянул парнишку. Стоял, стоял он, да, эх, как вдарится бечь!.. Чирики с ног ажник у него соскакивают! Я с этим крючком в губе домой прибыл. Отец крючок-то вырезал, а потом меня же и высек до потери сознательности. А спрашивается, что толку-то? Губа обратно срослась, но с той поры и кличут меня Щукарем. Присохла на мне глупая эта кличка».

            Балагурство зачастую стремится обессмыслить то, о чем говорит, желает создать единый смеховой образ:  либо кабак изображается как церковь, либо монастырь как кабак, либо воровство как церковная служба. Получается смешно, когда люди представляют одно вместо другого. В «Сказании о крестьянском сыне» вор обкрадывает ночью крестьянина. Первая половина каждого возгласа – цитата из церковной службы, вторая – смеховое опознание первой: «Отверзитеся, хляби небесныя, а нам врата крестьянская; «Взыде Иисус на гору Фаворскую со ученики своими, а я на двор крестьянский со товарищами своими»; «Прикоснулся Фома за ребро Христово, а я у крестьянские клети за угол»; «Взыди Иисус на гору Елеонскую помолитися, а я на клеть крестьянскую». Когда вор начинает разбирать кровлю на клети, он произносит: «Простирали небо, яко кожу, а я крестьянскую простираю кровлю». Спучкаясь на веревке в клеть он говорит: «Сниде царь Соломон во ад, и сниде Иона во чрево китово, а я в клеть крестьянскую». Обходя клеть, вор говорит: «Обыду олтарь твои, Господи». Увидев кнут, комментирует: «Господи, страха твоего не убоюся, а грех и злые дела безпристанну». Выбрав все в крестьянском ларце, вор произносит священные слова: «Твоя о твоих тебе приносяще, а всех и за вся». Найдя у крестьянской жены «обрус» – платок, стал тем платком опоясываться и говорит: «Препоясывался Иисус лентием, а я крестьянской жены обрусом». Священными словами вор комментирует все свои действия до конца, пока он не уходит из дома; тем самым балагурство противопоставило воровство священной службе.

       А. Алейников в рассказе «Дед Щукарь»  описывает деда-балагура, как две капли воды  похожего   на    Щукаря     из    «Поднятой  целины» М.  Шолохова: «Приехав  на базар, перекрестившись на церковь, он   отпрягал    свою   корову,   задавал  ей  сенца и приступал к торгу. Народ,     уже     заранее    надеясь   хорошо   повеселиться,     окружал   щукарёву    повозку   и ждал     начала представления.    Дед     с    шутками   и  прибаутками    начинал    торг.     Покупали    у   него   с    удовольствием, сам   дед     был    хорош,    а    тёрн    ещё   лучше.  Как   только   набиралось    чуть    больше    трояка,   бросал    торговлю   и    бежал    в    монопольку    за   чекушкой,    стоила   она   тогда    три  рубля   пятнадцать   копеек.   Возвращаясь,    на   ходу   поддавал    ладонью    чекушке    под    донышко,    вышибал    пробку   и    прямо   из   горлышка   причмокивая,    высасывал,    половину    содержимого,    не    закусывая.      Потом   захмелев,    выдавал   настоящее    представление,     с   песнями,    плясками,    частушками   и   прибаутками   вокруг    своего    плетеного    экипажа.      А    шутки    одна   смешнее   другой,    в    основном    о    себе   и   своей   бабке.     Народ     от     души   хохотал   и    подзадоривал    его.             Тогда    дед    допивал    остальцы    из     чекушки     и    заводился     по-настоящему.    Народу    было уже    не    до    базара,     собиралась    огромная    толпа,    потешаясь    над   дедом.       Во   время    пляски   треух    его     слетал    с   головы   на   песок,   он   его    подхватывал    на    ходу     и   подбрасывал   вверх,    потом   в    конце    пляски    срывал       с     головы     и     ударял    им    о     землю,   что   означало    конец   представления».